Карагаши
История о «Газпроме», ваххабитах и непризнанном народе
Часть I
Астраханская область — один из самых многонациональных регионов России. В центре Астрахани мечетей больше, чем церквей, на рынках говорят на десятках языков, а в большинстве сёл области преобладают не русские, а представители самых разных «национальных меньшинств». В основном это достаточно крупные народы, имеющие свои автономии или даже государства: в области 163 казахских села, 20 татарских, 16 чеченских, 4 калмыцких, 3 туркменских. Есть, однако, и другие народы, которых будто бы нет — их не выделяют в переписях населения, о них не пишут научных работ, их языки не преподают в школах. Один из таких народов — карагаши, их ещё называют астраханскими ногайцами, ногайцами-карагашами и кундровскими татарами.
Эльдар Идрисов на фоне ухоженной растопуловской улицы.
Старая «Газель» отъезжает от дополнительных касс астраханского автовокзала. Минут двадцать мы едем по городу, дальше начинается степь. Трасса идёт вдоль железнодорожных путей. В этих краях нет ничего, кроме степной травы и тянущихся вдоль дороги маленьких заброшенных домиков — садоводств, покинутых ещё в девяностых. Среди прогнивших крыш, заколоченных окон и ржавых заборов — большая дорожная развязка, поворот на Растопуловку. Маршрутка въезжает в крупное зажиточное село. Вокруг опрятные коттеджи, неплохой асфальт, ухоженные скверы — пейзаж, абсолютно нетипичный для «этнических» сёл Нижней Волги. Растопуловка — крупнейшее село карагашей, небольшого тюркского народа, о котором даже в Астраханской области слышали далеко не все.
Карагаши входили в Малую Ногайскую Орду, кочевавшую на Северном Кавказе, но в первой половине XVIII века были подчинены калмыцким ханом и переселены в низовья Волги, где остаются и сейчас. Исторически карагаши — родственники ногайцев Дагестана и Карачаево-Черкесии, но с момента переселения в Астраханскую губернию они куда теснее контактировали с казахами, калмыками и татарами, постепенно отдаляясь от других ногайских этнических групп. В дореволюционный период за ними закрепилось название кундровские татары — татарами тогда называли очень многие тюркские народы от Крыма до Сибири, а Кундрау — это название одного из карагашских сёл. Может быть, именно поэтому в ранние советские годы в карагашских сёлах ввели преподавание литературного татарского языка по казанским учебникам. И карагаши, и татары — тюркские народы, но это практически единственное, что их объединяет. Их языки родственны, но очевидно, что преподавать карагашам татарский под видом «родного языка» было несколько некорректно. И в это время, и позднее карагаши не считались самостоятельным народом — сначала их относили к татарам, потом к ногайцам, а в некоторых сёлах и к казахам. Ещё более серьёзные проблемы появились у этого народа ближе к распаду Советского Союза.
Алтынгази Джангалиевич с невесткой и правнуками.
Мы стучимся в дом Алтынгази Джангалиевича — одного из самых старых жителей села. Нам открывает один из его сыновей, уже пожилой мужчина. В просторных пустых комнатах — узорчатые ковры и огромные плюшевые игрушки, выглядящие слегка нелепо. «Карагашский шик» — улыбается один из моих попутчиков. Алтынгази не очень уверенно говорит по-русски, и свою биографию он нам рассказывает на родном языке — родился, женился, работал в колхозе, дети, внуки. Он много говорит о своей свадьбе — с тех пор прошло больше семидесяти лет, но она остаётся для него самым ярким событием жизни. Мы заканчиваем биографическое интервью и собираемся уходить, но как раз в это время в дом входит невестка Алтынгази, казашка из соседнего села, со своими внуками:

— Я Рафаэль, мне двенадцать лет.

— А я Эльмар, мне девять, — мальчики явно стесняются говорить перед камерой.

— А вы себя кем считаете? Карагашами, ногайцами?

— Казахи, наверное. Да, казахи.

— А на родном языке говорите?

— Немножко говорят! Давайте, скажите что-то, мальчики, — уговаривает их бабушка. — Давай, скажи «ата, ассаляму алейкум»!
Алтынгази девяносто лет, но его нельзя назвать старожилом Растопуловки — здесь прошла только четверть его жизни. Аула, где он родился и вырос, больше нет на карте. Эта же участь постигла большую часть карагашских сёл. В начале 1980-х годов было принято решение о строительстве газоперерабатывающего комплекса в Красноярском районе Астраханской области всего в трёх километрах от аула Айсапай. Немногим дальше — Куянлы, Ланчуг, Сеитовка и другие традиционные поселения карагашей. Одна из скважин в карагашской степи дала хороший результат и положила начало разбработке уникального серогазоконденсатного месторождения, которое, в свою очередь, привело к одной из важнейших трагедий карагашей как единого народа.

В середине девяностных аулы, окружавшие Астраханский газоперерабатывающий завод, начали расселять из-за обострившейся экологической ситуации. Изначально планировалось построить для карагашей чуть ли не новый город с супермаркетами и культурным центром. Итальянские и немецкие компании предлагали финансовую помощь и проекты высококачественных жилых домов, но правительство области решило, что справится и без их помощи. Часть проекта всё же реализовали, построив несколько новых улиц на окраине Растопуловки, где до этого жили татары, казахи и русские. На всех карагашей места не хватило, и большая их часть оказалась в тесных квартирах многоэтажек на микрорайоне имени Бабаевского — окраине Астрахани с криминальной репутацией.

— Я родился уже в городе, на Бабайке, но в первые годы моей жизни многие родственники ещё оставались в Куянлах. Мы ездили туда с мамой каждое лето, иногда и на Новый Год бывало. Очень хорошее село было, дружное — всего двести человек. Помню, по улице идёшь — все здороваются, улыбаются, угощают чем-то. Даже собаки на меня не лаяли никогда, узнавали. Не то что другие сёла, вот Джанай — там все подозрительные какие-то, злые, — рассказывает двадцативосьмилетний Эльмир. — У нас с одной стороны была река, я там очень любил гулять, когда маленький был. А за аулом степь во все стороны, пустыня. Я по Куянлам очень скучаю — там все свои были, и я там свой был. С бабушкой по-нашему говорил, понимал хорошо, а сейчас забыл всё. Какой я теперь карагаш? У нас у всех так — мы теперь городские, без языка, без веры, без культуры. Вот брат мой… Говорит, что он мусульманин, верующий, но пьёт постоянно, курит. Оно, может, хорошо, что нас переселили, квартиры дали, раньше-то дома старые были, без ванны, без душа, крыши у многих текли. Но мы там жили по-своему, а теперь никак не живём — ни по-карагашски не выходит, ни по-русски, ни по-казахски. Да и разбросало нас сильно — кто на Бабайке, кто в городе, кто в Растопуловке, в Сеитовке много, есть и такие, кто в Кунялах и Айсапае остался, там есть пара домов, кто уезжать не хотел, старики. Вот так нация распадается из-за «Газпрома».
Мечеть в центре села.
Мы ходим по всему селу и ищем пожилых людей, переселённых сюда из дальних аулов, исчезнувших в девяностых. Со мной Эльдар, записывающий ногайский фольклор, оператор Лиза и местная жительница Руфия. Руфия преподаёт в местной школе историю и обществознание, но училась на преподавательницу ногайского языка. Разумеется, не местного, а кавказского варианта — учителей карагашского ногайского нигде не готовят как минимум потому, что государство не считает его самостоятельным языком, и учебников по нему никогда не издавалось. Руфия согласна, что карагаши — родственники кавказских ногайцев, но считает, что здешний язык ближе казахскому, и дагестанские ногайцы во многом отличаются от местных:

— Мы, конечно, религиозные, верующие люди, но никогда не были радикалами или какими-то фанатиками. Видите, вон там мечеть стоит? Мы её долго строили, деньги собирали, и там сначала наш мулла был, Зайнулла — хороший, мудрый человек. А сейчас из Дагестана приехали молодые, какие-то ваххабиты, и к ним никто в селе не ходит! Пока Зайнулла сам порог мечети не переступит, никто из наших туда не войдёт. Мы все к Зайнулле ходим, он на краю села живёт в трёхэтажке, там и поминки если, и свадьбы, и просто за советом — всё к нему.
Мария Даутовна с гармошкой.
Дальше Руфия ведёт нас к другим местным жителям, после двух старушек, певших нам свадебные песни на лавочке у дома, мы идём к Марии Даутовне. Она живёт в той же трёхэтажке, что и Зайнулла. Это другой конец села, и по дороге мы видим несколько обычных сцен местной жизни — пьяный подросток на велосипеде подъезжает к магазину, где мы покупаем торт очередному информанту, и вежливо здоровается с Руфиёй по-карагашски. После нескольких случайных встреч становится понятно, что карагашский здесь далёк от вымирания — на нём говорят люди всех поколений в быту. Мария Даутовна не только говорит, но и поёт — мы входим в её просторную квартиру на первом этаже единственного многоквартирного дома Растопуловки, и она встречает нас со старой карагашской гармонью в руках. Мария прекрасно владеет русским, но говорить преподчитает по-карагашски. Целый час мы слушаем историю её жизни на родном языке. Иногда она вдруг начинает играть на гармошке — то народные мотивы, то «Катюшу» в очень своеобразной обработке. Под конец мне удаётся немного поговорить с ней по-русски.

— Я тоже из расселённого аула, мы здесь с девяностых. Тут хорошо, квартиру большую дали, магазины разные рядом, маршрутки в город часто ходят. Я раньше за Бузаном [один из многочисленных рукавов в дельте Волги] жила, так там вообще транспорта нет. Но здесь, конечно, много русских, казахов, татар.

— А какие у карагашей отношения с другими народами?

— Да в целом хорошие отношения, соседи всё-таки. Но тут, как нас переселили, молодые язык забывают, культуру… Внучка у меня вообще на русском женилась, ох… — тут Мария Даутовна, кажется, подумала, что я могу обидеться — вдруг я тоже русский, точно ведь не карагаш, и вопросительно посмотрела на меня. — А ты сам кто?

— Ну, я татарин немножко…

— Ай, нормально, пойдёт, балашка [сынок]! — смеётся старушка.
Растопуловка — очень крупное и достаточно ухоженное село, ставшее домом для многих карагашских семей, потерявших малую родину. Здесь продолжает жить и развиваться карагашский язык, но дети уже плохо владеют им, а некоторые и вовсе считают себя казахами. В школе преподаётся чуждый карагашам кавказский ногайский, в мечети проповедуют ещё более чуждые местным жителям дагестанские ваххабиты, а в официальных данных о населении региона карагаши и мигранты из северного Дагестана по-прежнему указываются в одной и той же строчке.

В этом году мы начали работать над проектом, посвящённом карагашскому языку. Первый шаг — объездить все сохранившиеся карагашские аулы, записать биографические и фольклорные тексты от носителей языка всех возрастов и создать онлайн-корпус, который может быть интересен и профессиональным лингвистам, и любителям, и собственно молодым ногайцам, выросшим в городе, но желающим выучить или хотя бы послушать родной язык. Растопуловка — самое богатое карагашское село, что позволяет мне писать в этой статье только о языке, культуре и истории его жителей. Этого не скажешь о тех сёлах, которые оказались за чертой зоны отчуждения «газпромовского» завода. Конечно, в них куда лучше сохранились и язык, и традиции, но там актуальны другие проблемы — оторванность от внешнего мира, отсутствие транспорта, ветхость жилья, бедность и безработица. Кроме того, границы зоны расселению пролегают совсем недалеко от самого завода, и земля, заражённая его отходами, выходит далеко за эту условную черту. Куянлы расселили, а Ясын-Сокан нет, хотя и этот аул достаточно близок к заводу, чтобы говорить о серьёзных экологических проблемах. Об этом всём — в следующем материале.
Made on
Tilda