Хоттабыч и его город
Репортаж «Камыша» из Петрозаводска
Вооружившись тремя камерами и литром виноградного сока, мы отправились из Питера в Петрозаводск на скоростной электричке. На тот день — пятое апреля — перенесли оглашение приговора по делу Юрия Алексеевича Дмитриева, карельского историка, прозванного Хоттабычем за седую бороду и хитрый взгляд.

За окном «Ласточки» ранняя весна постепенно переходила в позднюю зиму, росли сугробы, городские окраины и промзоны перетекали в таёжные болота. В вагоне было почти пусто, за исключением нескольких человек с ноутбуками, фотоаппаратами и папками. В соседнем вагоне первого класса сидели угрюмые мужчины в костюмах.

Кажется, пятого апреля в шесть утра в Петрозаводск ехали исключительно сторонники Дмитриева и журналисты — в электричке не было типичных бабушек с баулами, алкашей и молодых мам.
Все, абсолютно все были уверены, что прокуратура добьётся своего — Хоттабыча хотели посадить на девять лет за изготовление детской порнографии, а оправдательные приговоры в России, как известно, редкость.

Юрий Алексеевич — глава карельского отделения общества «Мемориал», ведущего работу по сохранению исторической памяти о репрессиях, и главный его активист. До предъявления обвинений он был известен в первую очередь как первооткрыватель массовых захоронений людей, расстрелянных в тридцатые. В этом и заключалась его исследовательская работа — рыться в архивах и бродить по глухой тайге.

Он составлял «Поминальные списки Карелии» и раздавал их людям бесплатно, но только если они могли что-нибудь сказать о своих покойных родственниках, иначе — «не дам и всё».

Около двадцати лет назад Хоттабыч обнаружил Сандармох — одно из самых массовых захоронений репрессированных в карельских лесах, тщательно замаскированное и ранее никому не известное. Проделав колоссальную архивную работу, он определил имена многих расстрелянных, отыскал их фотографии и расставил по всему лесу импровизированные надгробия. На поляне перед лесом он поставил большой камень с надписью: «Люди, не убивайте друг друга!» С тех пор он стал организовывать на Сандармохе ежегодные дни памяти, куда приезжали делегации из разных стран мира.
Кажется, эта его деятельность не очень нравилась местным властям — в декабре позапрошлого года его вызвали в отделение, а вернувшись домой, он обнаружил, что в квартире кто-то рылся.

На его компьютере нашли сотни фотографий его одиннадцатилетней приёмной дочери Наташи, несколько из которых эксперты сочли детской порнографией. Так и началось «дело Хоттабыча».

Адвокат Дмитриева говорил, что тот стал регулярно фотографировать девочку после того, как воспитатели в детском саду заявили, что видели у неё синяки — он боялся обвинений со стороны органов опеки и хотел иметь документальное подтверждение состояния её здоровья.
Петрозаводск встретил нас слякотью и лицами местных жителей, занимавшихся своими делами.

Водитель троллейбуса, продавщица, уличный музыкант, бездомный старик, школьницы в торговом центре — все они, наверное, даже не слышали об этой истории, не знали ничего о Дмитриеве, его деятельности и грозящем ему сроке.
Это обескураживало больше всего — от вокзала, из гостиниц и ресторанов к зданию Петрозаводского городского суда стекались москвичи и петербуржцы, приехавшие поддержать Хоттабыча на последнем заседании по его делу, и они, с их обеспокоенными лицами, портфелями и камерами, разительно отличались от беззаботных петрозаводчан, с удивлением оглядывавшихся на людей с аппаратурой, толпящихся у серого административного здания.

Тихий северный город с древними избушками и тоскливыми сталинками на краю огромного озера явно не привык к такому вниманию.
Оглашение приговора назначили на три часа дня. Минут за сорок до этого к зданию суда подошёл сам Хоттабыч. На него набросились телевизионщики, толпа вокруг кричала: «позор НТВ». Какая-то женщина подошла к оператору и сказала: «у нас у всех есть фотографии наших обнажённых детей». Дмитриева увели в здание суда, и толпа потянулась за ним.

За полчаса до заседания в гардеробе уже не было свободных вешалок, а людей становилось всё больше.

— А вот навальные стоят, миньоны понабежали, — люди в холле суда обсуждают собравшуюся толпу.

Судебные приставы стали пускать людей в два потока, открыв помимо рамки металлоискателя обычный проход вопреки инструкции. К зданию подъехала машина с польскими дипномерами, внутри какие-то журналисты говорили по-фински. В коридоре третьего этажа, где проходило заседание, было трудно дышать от количества людей.
Все будто старались отвлечься от неприятных мыслей — вот пожилой мужчина в пальто показывает кому-то фотографию огромной рыбы, которую он поймал, вот девушка читает книгу о православии, высокий юноша угощает окружающих конфетами.

В коридоре появляются всё те же телевизионщики и осаждают попавшуюся под руку женщину.

— Почему вы здесь? Вы поддерживаете Дмитриева?
— Да, он невиновен.
— То есть вы считаете это нормальным? Что так фотографий много?
— Фотографии — закрытый материал. Я их не видела, надеюсь, и вы тоже.
— Но это вообще нормально, снимать голого ребёнка?
— Это вопрос экспертизы, я не эксперт. Юрий Алексеевич невиновен, дай бог суд разберётся.
— Да что ты с ними говоришь, это провокаторы, — в разговор вклинивается седой мужчина. Опять слышны неодобрительные выкрики в сторону журналистов НТВ.
В коридоре третьего этажа открывается одна из дверей, из неё выходит несколько приставов. К двери подбегают люди с камерами, но приставы выводят молодого человека с фингалом и татуировками в наручниках. Хоттабыч всё ещё сидит в другом кабинете. «Ложная тревога» — смеётся кто-то.

Через полтора часа открывается правильная дверь. По коридору прокатывается шёпот — «оправдан». Из дальнего конца этажа слышатся крики, кто-то пытается успокоить толпу, но выходит плохо. На лестнице кто-то хлопает, на этаж в очередной раз вбегают телевизионщики и обступают дверь зала суда плотным кольцом. Из кабинета выходит адвокат Дмитриева Виктор Ануфриев и разъясняет приговор: все обвинения, связанные с дочерью, сняты, остаётся только статья за хранение оружия — два с половиной года, из которых после СИЗО осталось только три месяца. Это не лишение, а ограничение свободы — три месяца отмечаться и не ездить в другие регионы без разрешения.

Люди кричат, хлопают в ладоши, кто-то плачет. Девушка, читавшая книгу о православии, обнимает нашего фотографа. Оправдан!

— Я всегда говорил, что я невиновен, с чем вы меня поздравляете? Произошло то, что и должно было произойти. Обо всем остальном говорить пока рано. Спасибо всем за поддержку, — говорит сам Хоттабыч, выходя из зала за адвокатом.
Толпа вываливается из здания. За ней выходит и сам Хоттабыч. На него в очередной раз набрасываются телевизионщики, фотографы, люди с диктофонами.

— Дайте выспаться, отдохнуть и свыкнуться с мыслью, что всё в порядке. Слава тебе господи, всё хорошо.
— Мы только что победили эту кровавую машину. Не адвокат, не судья, нет, это люди сделали, — радостно говорит мужчина в пальто.

— Спасибо, что вы все приехали! Мы так удивились, что к нам из других городов едут. Да, это всё люди сделали, иначе бы сразу упекли по-тихому, это дело было рассчитано на две недели, — отвечает ему местная правозащитница.

Толпа кричит: «Да здравствует Чистый четверг! Юрий Алексеевич невиновен!»

За Хоттабычем выходит и его адвокат, все опять кричат, кто-то предлагает его качать. Постепенно толпа начинает расходиться, продолжая на ходу хлопать, обниматься и улыбаться. Основная масса уезжает на питерской «Ласточке» в шесть часов, мы остаёмся до ночи и идём гулять по городу, с трудом веря в то, что только что произошло.
После всех этих событий Петрозаводск как будто выглядит ещё приятнее, чем утром. Походив по замёрзшему Онежскому озеру, мы стали искать бар, чтобы отметить неожиданно хорошее завершение этой страшной истории.

Нашлось тесное, но уютное заведение под названием «Три четверти», где мы случайно попали на мастер-класс по метафорическому рисованию.

Всем посетителям выдали листочки и карандаши, попросили закрыть глаза и рисовать любые линии, слушая живую музыку. Потом предложили найти в этих линиях силуэты, раздали фломастеры, попросили раскрасить найденные образы и придумать связывающую их историю.
В конце ведущий предложил желающим встать и рассказать, что получилось. Встал подвыпивший мужчина лет тридцати и сказал, что историю расскажет, только не про свой рисунок. И рассказал про дело Хоттабыча, ради которого он приехал из Питера со своей матерью.

Ведущему понравилось: «цель метафорического рисования — дать вам самим понять, что у вас на душе, раскрыться, самореализоваться, и это у вас очень хорошо получилось». Под споры о том, кто всё же добился справедливости — люди или здравый смысл судьи — мы побрели к вокзалу.
Made on
Tilda