Как помру, не заплаче нихто на сяле
Гдовщина: судак в кляре, еловые ветви и полустанки
В самом конце июльской статьи про внутренний сепаратизм я обещал рассказать про родные края. Задержка вышла немаленькая, но пусть всё же будет. Получилось немного сумбурно, за что заранее прошу прощения.
Гдов. Хрустальный город и дурацкий романтизм
Непонятная статуя в центре Гдова, угол Карла Маркса и Никитина.
Каждый раз, как я приезжал во Гдов, шёл дождь. Большие капли грузно падали с черепицы вокзала, улицы превращались в мыльные лужи, бродячие собаки прятались под козырьками крыш, и городок, и так почти всегда спавший, не хотел просыпаться даже к сумеркам. Над старыми избами, что по дороге от Булатовщины к городу, робко качались на ветру струйки иссиня-серого дыма. Все двери были закрыты, окна задёрнуты кружевными занавесками, и шум дождя заглушал мерное бормотание стареньких радиоприёмников в домах. За тонкими занавесками виднелись очертания светлых комнат, и было что-то родное и уютное в этих бабушках со спицами, ржавых печных заслонках и одинаковых телевизорах «Рубин». Вечерний Гдов всегда казался мне самым тёплым и милым местом на земле, дневной — чуть пугал отдельными деталями.
Автостанция без дачников. Из-за маршрутки не видно стоянку кафе и «Автобуфет» — самое дешёвое и грязное кафе в городе. Напротив как раз универмаг с девочкой. Раньше там был азербайджанский ресторан, но он почему-то закрылся, а его место заняла «Пятёрочка». Лет пять жили без кавказской кухни, но недавно открылась армянская шаурма. А у маршрутки стоит мой питерский друг Андрюшка, когда-то кричавший на этой же площади, что он мэр Гдова.
Наверное, самым страшным в нём была девочка, внучка продавщицы тканей в сером двухэтажном универмаге у пустыря на улице Никитина. Каждый раз, поднимаясь на второй этаж, я видел её, и — я уверен, все видели и думали то же, что и я, — засматривался на её простую красоту, казавшуюся невинной, и какую-то тоску и пустоту в её взгляде. Я всегда засматривался, и иногда из-за этого спотыкался на лестнице. Это, как я думал, было единственным, что могло вызвать у неё лёгкую улыбку, но и она казалась мне презрительно насмешливой. Пугали и дачники с вечными пакетами с рассадой. Каждый день на том пустыре останавливались автобусы из Петербурга и Пскова. Всё вокруг на несколько мгновений наполнялось шумом, из которого я невольно выхватывал отдельные слова — «редиска», «яблонька», «телепрограмма», «укропчик». Эти люди, к счастью, пропадали так же быстро, как появлялись, разбредаясь по магазинам, уводя все такси, которые неизменно делали резкий разворот и уносились куда-то в сельскую глушь под первые ноты песен Надежды Кадышевой, поднимая маленькие облачка пыли и песка.
Торговые ряды. Здесь когда-то появился первый во Гдове банкомат. Помню, как мама ездила в город и обрадовала меня этой новостью, вернувшись на село.
В моём сознании эти две черты дневного Гдова — девочка в универмаге, чьего имени я так и не узнал, и шумно-бессмысленные дачники — переплетались в образ тихого городка, внутри пустого и грустного, лишь на несколько минут в день оживлявшегося, чтобы нехотя встретить толпы пенсионеров и с облегчением их проводить. Напротив торговых рядов на главной улице был буфет — теперь он называется кулинарией, — где готовили прекрасного судака в кляре за 14 рублей. Я обыкновенно покупал его, чашку плохого кофе и то странное чёрствое пирожное в розовой глазури, которое я нигде более не встречал. Я садился у окна с книгой, но не мог читать, и смотрел на длинные белые прИлавки, как их называли старожилы. Сколько я себя помню, там были только рыбные лавки и магазинчики с консервами и дешёвой водкой.
Лучшая в мире газета. «Камышу» до неё расти и расти.
За ними стоял опрятный жёлтый домик, в котором находилось редакция «Гдовской зари», где я до сих пор мечтаю работать, чуть дальше — районный штаб Коммунистической партии, а за ним очередной пустырь. Наверное, пустыри были самым заметным и запоминающимся во Гдове. Обсаженные ровно постриженными низкими деревьями по периметру, покрытые толстым и неровным слоем песка и пыли, они казались слишком южными для этих мест. Они были везде, как и ветер с озера, их видно было из окна любой кухоньки, где я пил чай в гостях, простовато, но будто бы слишком формально говоря с хозяевами о погоде, рыбалке и последних новостях. Больше всего во Гдове я любил вечную тишину и ничем непоколебимое спокойствие самого города и его жителей. В те редкие моменты, когда я уставал от этого, я шёл на рынок на улице Ленина за школой и библиотекой. Там всегда кипела жизнь, кто-то пытался что-то продать, кто-то — купить. Такое оживление странно было видеть в этом хрустальном городе — так его называла моя мать. Самым важным в городе была рыба. На рынке с трудом можно было найти книгу или детскую игрушку, но рыба была везде. Живая, мёртвая, вяленая, сушёная, копчёная. Удочки, лески, блёсны, грузила. Они правили Гдовом, а он жил благодаря им.
Кулинария на Карла Маркса. Здесь отличный судак.
Чем дольше я там жил, чем чаще приезжал, чем чаще говорил с гдовичами, тем отчётливее я понимал, что всё в этом городе было гармонично и подчинялось какой-то своей логике, даже кавказские песни в летних кафе на берегу северного и холодного озера. Очень заметным и непривычным было противоречивое дружелюбие горожан — казалось, все знали меня, ждали моего приезда, звали меня в гости, улыбались на улицах. Но за многие годы я так и не узнал ничего об этих людях, разве что составил какие-то образы.
Ну а что тут добавишь?
Старый шофёр Иван Александрович любил рыбалку и народную музыку, а руки его были покрыты наколками — то ли армейскими, то ли тюремными. Он всегда был хмурым и немногословным. Продавщица Зинаида Петровна пересказывала последние серии телесериалов и хвасталась школьными успехами своего внука Васеньки. Пожилой работник сберкассы не был характерен вообще ничем, а выйдя на пенсию вдруг написал первую и единственную книгу про Гдов и его историю, став очень уважаемым человеком, а потом скончался. Почтальон Коля никогда не расчёсывал волосы и курил папиросы из грубой бумаги. Бессменная девушка в окошке кассы на автобусной станции говорила только «300 рублей, пожалуйста» и с тоской провожала взглядом автобусы в Петербург.
Пятиэтажек у нас очень мало, но они всё-таки есть. В быту этот район называется Питики. Это, пожалуй, самое городское, что есть во Гдове.
У всех были простые, но прекрасные, вполне литературные образы, но я так и не смог узнать, что стояло за ними, хоть за одним из них. А может, ничего за ними и не было вовсе. Наверное, такими были все уездные города, а Гдов так и остался уездным, не став районным, несмотря на все старания политруков и партизан, краеведов и чиновников, дачников и буфетчиц. Моя любовь к этому городу всегда стояла для меня в одном ряду с чувствами к девушкам — она была такой же необъяснимой, абстрактной, мучительной, но прекрасной и совершенно необходимой.
Типичная улица в центре Гдова. Вот такой он весь и есть — скромный, милый и пустой.
Этот диковатый текст я писал давно, когда был молодым и глупым. Окей, по крайней мере немного моложе и глупее, чем сейчас. Во имя истории я решился оставить его без изменений, хотя стыдно до ужаса. Таким мне тогда казался наш райцентр — Гдов, хрустальный город. Я очень его люблю и очень по нему скучаю. Но куда больше времени я проводил за городом, собственно на Гдовщине — так у нас называют Гдовский район. Район — слово, видимо, слишком формальное и указывающее на чёткие рамки, тогда как Гдовщина — концепт скорее культурный, чем административный. Гдовский район относится к Псковской области, но многие здесь не считают себя скобарями. Говоры у нас архаичнее, судак вкуснее, менты добрее, да и истории своей навалом. Более того, я не раз ловил свою мать на том, что она говорила Гдовская область и не сразу понимала, в чём ошибка.

Гдовщина для меня в первую очередь моё село Кунесть, но не только оно. Кунесть это к югу от Гдова. А к северу, например, есть ещё одно прекрасное место (дальше опять цитата из чего-то старого, весь текст я собирал по кусочкам из заметок на телефоне, древних тетрадок и так далее):
Просто гдовская поляна.
Когда на Гдов ещё ходил старый поезд, зелёный и медленный, был такой машинист Витя. Он-то, может, и сейчас есть, но вокзал закрыли, а рельсы растащили на цветмет. Так вот, когда ещё ходил старый поезд, он всегда делал долгую остановку в лесу на Лядецком переезде. На тех редких картах, где он вообще отмечен, его ещё называют Лядоцким, но это неправильно. Если сидеть слева и смотреть в окно, было видно, как Витя с папиросой в зубах выскакивал из кабины и бежал к покосившейся избушке с поросшей мхом крышей. В дверях его встречала старушка-мать. Он неизменно обнимал её на крыльце, исчезал в сенях, завтракал с ней и возвращался в поезд.
Дорога в Кунесть. Кунесть. Детство
Чудом нашлась фотка с того самого зимнего вечера, когда мы шли с пакетами. Это на грани центра и района Слобода, за которым кончается город и начинается дикая Гдовщина.
Как-то мы с Андрюхой поехали с Питера на село. Прямых автобусов к нам не то что с Питера, даже с райцентра нет. Доехали до Гдова, погуляли, закупились в «Пятёрке», да и пошли с пакетами вниз по трассе. Вниз — потому что на юг. Гдов совсем маленький, из центра до выезда идти минут пятнадцать-двадцать самым-самым медленным шагом. Идём, идём, холодно, темнеет. Слушаем Игоря Николаева с мобилы. Давно закрывшийся техникум, сталинские бараки, разваливающаяся дореволюционная школа, брошенный в чистом поле трактор. Выезд, лес, лес, развязка объездной и Р-60, лес, лес, лес. Перчатки у нас одни на двоих. Машины — дай бог парочка за пять минут. Пытаемся стопить, но никто не тормозит. До села 20 километров по трассе и ещё шесть по лесной пустоте без нормальной дороги. Мы очень надеемся поймать что-то хотя бы до поворота, дальше-то уж точно никто кроме нас не едет. Прошли по морозу ещё километров пять, и нас подобрал автобус Питер — Псков. А как обратно ехали, почти все деньги пропили. Дошли с утра до трассы, стоим, видим, маршрутка едет — Гдовтранс. Гдовтранс — это два брата, Боря и Женя. Один всегда хмурый, другой весёлый.

— Ребят, вам куда, в город?
— Да не, в Питер.
— Залазьте!
— Да мы без денег, езжай.

Потом тормознули автобус, думали, подешевле будет. Цена та же, но нам скидка в честь нашей глупости и двадцать третьего февраля.
Р-60 у поворота на Кунесть. Асфальт, как ни странно, есть, а вот машин даже днём может не быть минут по десять.
А эта фотография уже из другой поездки — тут весна, а не зима. Тоже ехали с Питера, тоже бог знает как, потом те же родные шесть километров пешком по полям и лесам. В последние годы я много кого возил в Кунесть — и питерских, и сибиряков, и астраханцев. Кажется диким, что изначально чудовищно родное и очень личное место постепенно становится туристическим направлением даже для меня самого. Я, конечно, не турист, а гид — гид в драном свитере, с топором и сигаретой в зубах. Достаю солёные огурчики и самогон. Идём на море, ну, озеро.
Наше море.
Made on
Tilda